gr_s (gr_s) wrote,
gr_s
gr_s

Актуальные беседы ведутся в саду мировой культуры (как обычно, впрочем)

http://www.lib.ru/INPROZ/BREHT/breht4_1.txt

Некоторые избранные места для привлечения внимания



Циффель (сел и, прежде чем снова заговорить, с явным неудовольствием затянулся сигарой, по поводу которой уже высказал несколько критических замечаний). Забота о человеке в последние годы очень возросла, особенно во вновь возникших государственных формациях. Это вам не то, что прежде, - о людях заботится государство. Великие личности, которые вдруг объявились в разных концах Европы, питают большой интерес к людям. Народу им надо много, на них людей не напасешься. Сначала все ломали голову, почему фюрер собирает жителей с окраин страны и перевозит их в центр Германии. Только теперь, во время войны, это стало понятно: расход в людях у него немалый, вот ему и
нужна целая прорва. Теперь насчет паспортов: они существуют главным образом для порядка. В такое время порядок абсолютно необходим. Допустим, что мы с вами разгуливаем свободно без удостоверений личности и нас нельзя найти, чтобы отсюда спровадить. Разве это порядок? Вот вы говорили о хирурге. Хирургия процветает лишь потому, что хирург точно знает, где у человека что расположено, например слепая кишка. Если бы она без ведома хирурга могла перебраться в голову или там в колено, ее резекция представила бы известные трудности. Это вам подтвердит каждый, кто любит порядок.

[...]

Калле. Ваше снисходительное отношение к школе весьма оригинально, (и в его основе лежат, так сказать, высокие идейные принципы. Во всяком случае, я только сейчас вижу, что тоже кое-чему научился в школе. Я припоминаю, что мы в первый же день получили хороший урок. Когда мы, умытые, с аккуратно пристегнутыми ранцами, вошли в класс, а наши родители отправились домой, учитель выстроил нас у стены и скомандовал: "Занимайте места". Мы двинулись к партам. В классе не хватало парты, и один мальчик остался без места. Все уже сидели, а он все стоял в проходе между партами. Учитель увидел, что он еще стоят, и залепил ему оплеуху. Из этого мы все извлекли хороший урок - нельзя быть неудачником.

Циффель. Гений, а не учитель! Как его звали?

Калле. Гернрейтер.

Циффель. Меня удивляет, что он остался простым учителем народной школы. Вероятно, школьная администрация не жаловала его.

Калле. Неплох был и обычай, введенный другим учителем. Он говорил, что хочет пробудить в нас чувство чести. Когда кто-нибудь...

Циффель. Простите, я все еще думаю о Гернрейтере. Обыкновенный класс, где не хватает одной парты, и с помощью этих примитивных средств Гернрейтер создает вам в уменьшенном виде великолепную модель реального мира! Вы видите его воочию, этот мир, в котором вам предстоит жить. Гернрейтер набросал его лишь несколькими смелыми штрихами, и все же, созданный мастером, он наглядно предстал перед вами. Держу пари, ваш учитель действовал совершенно инстинктивно, по чистой интуиции! Простой учитель народной школы.

Калле. Во всяком случае, он получает, таким образом, запоздалое признание. Метод другого учителя был гораздо проще. Он боролся за чистоту. Если какой-нибудь ученик сморкался в грязный носовой платок, потому что мать не дала ему чистого, он должен быть встать, взмахнуть этим платком и сказать: "У меня сопливое знамя".

Циффель. Недурно, но все же весьма посредственно. Вы сами сказали, он хотел разбудить в вас чувство чести. Это был заурядный ум. В Гернрейтере была искра божья. Он не давал решения: Он лишь ставил проблему наглядно, лишь отражал действительность. Выводы он всецело предоставлял делать вам самим! Это оказывает, естественно, совершенно, иное и весьма плодотворное действие. Я вам очень признателен за знакомство с этим великим умом.

Калле. Не стоит благодарности.

[...]
Калле. Я всегда считал, что у нас слишком мало читают классиков.

Циффель. Прежде всего им надлежит быть в каждой тюремной библиотеке. Мой девиз таков: хорошую книгу в тюремные библиотеки! Для реформаторов тюремного дела это могло бы стать целью всей жизни. Если б они могли добиться этого, тюрьмы скоро потеряли б для начальства всю свою прелесть. И начальство осознало б, что теперь покончено с правосудием под лозунгом: "Полгода целомудрия за украденный мешок картошки".

Калле. Значит, вы выступаете и против целомудрия?

Циффель. Я против установления гармонии в свином хлеву.

Калле. Прежде чем стать безбожником, я примкнул к нудистам. Это самые целомудренные люди на свете. Ничто им не кажется непристойным, и вообще их ничем не взволнуешь. Они гордятся тем, что преодолели чувство стыда и могут платить членские взносы. У меня была задолженность, и меня спросили, не стыдно ли мне. Тогда я перестал быть нудистом и вновь предался порочной жизни. Вернее, какое-то время у меня вообще охоты не было. Слишком много я повидать успел. Образ жизни, фабрики, затхлые квартиры, питание - все это не способствует тому, чтобы люди были похожи на Венер и Адонисов.

Циффель. Очень дельное замечание. Я за такую страну, где имеет смысл не быть целомудренным.

[...]

Ципфель (читает): [...] И поскольку не обнаружилось сверхчеловека, способного разобраться в этой запутанной экономике, и уже раздавались голоса, предлагавшие коренным образом перестроить и упростить ее, дабы она стала доступной изучению, обозримой и управляемой, то в этой ситуации приобрели влияние люди, решительно требовавшие вообще не принимать экономику во внимание.

Вот тут-то и выскочил на свет божий этот Какевотамм.

На протяжении многих лет сей выдающийся муж неустанно демонстрировал перед всевозможными мелкими буржуа, жителями провинциального города, знаменитого живописью и первоклассным пивом, необычное в нашей стране красноречие, доказывая, что наступает великая эпоха.

Несколько лет он подвизался в цирке, потом сумел завоевать доверие рейхспрезидента, небезызвестного генерала, проигравшего первую мировую войну, и получил полномочия готовить вторую.

Но я еще в молодости изведал великую эпоху, а потому тотчас же нашел себе работу в Праге - и давай бог ноги, покинул Германию.

Уже несколько раз Калле пытался прервать чтение, но уважение к письменной речи останавливало его.

[...]
Калле. А когда вы впервые услышали о фашизме?

Циффель. Много лет назад - как о движении, которое ставило своей целью покончить с бесконечным опозданием поездов на итальянской железной дороге и восстановить былое величие Римской империи. Говорили, что члены этой организации носят черные рубашки. Мне казалось заблуждением, будто бы на черном не видно грязи, коричневые рубашки, по-моему, куда практичнее, ну, да впрочем, коричневорубашечники появились позднее и, разумеется, смогли использовать опыт своих предшественников. Но тот Имярек пообещал итальянцам жизнь, полную риска и опасностей - vita pericolosa, - в этом, как мне казалось, и была собака зарыта. Итальянские газеты писали, что это вызывает у населения неистовый восторг.

Калле. Вас, я вижу, пугает перспектива великой эпохи. Вы никак не хотите, чтобы вас подвигли на героические деяния.

[...]
Калле. Великим людям с вами нелегко.

[...]
Циффель. Забавно, как они изо всех сил пытаются доказать, что вполне безвозмездно истребляют миллионы людей, угнетают и духовно калечат целые народы и что им от этого никакого профита.

Калле. Они должны показать, что занимаются не пустяками. Они решают великие проблемы, и все низменное им чуждо, когда они готовят войну.

На этом их беседа закончилась, они попрощались и разошлись - каждый в свою сторону.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments